Он не станет воспоминанием о загадочных руинах...

Обычно восприятию какого-либо явления в жизни способствует наиболее яркое впечатление, связанное с ним. Это впечатление может перерасти в заинтересованность, обрастая новыми ощущениями, деталями, знаниями…

Анализируя уже сегодня свои детские, сугубо эмоциональные, открытия окружающего пространства, невольно понимаешь, насколько зримо в них запечатлен дух и образ величественного здания Смоленского собора.

Память сохранила все мельчайшие подробности первого самостоятельного путешествия в сообществе дворовых друзей – семи- и восьмилетних мальчишек – от места обитания к огромным руинам церковного здания. Затем круговой обход с широко открытыми глазами и ртами и, как выдох, общее восклицание: «крепость»!

Годы шли, а интерес не проходил. К этому сооружению, лишенному всех необходимых для него атрибутов, все время тянуло подойти, прикоснуться ладонью к шершавому кирпичу, остаткам гладкой известковой штукатурки, ощутить холодную мощь оконных решеток… И в детском, а затем, в юношеском сознании роились самые разные мысли: в школе говорили о «мракобесии» в церкви, о том, что еще год-другой, и некому будет туда ходить, что история просветленного ума начинается лишь с 1917 года, а сказки про Адама и Еву – сущее вранье, поскольку человек произошел-таки от обезьяны…

Но очень хотелось понять, ради какой идеи «непросветленные» умы возводили такие монументы? Почему солнце, ветер, вода и мороз (не говоря уже о делах рук человеческих) до сих пор не могли лишить величественности это здание? Неужели подобные твердыни могли возводить люди, объединенные идеями мракобесия? Вопросов было много, ответы находились с трудом и с большим запозданием. Правда, порой выяснялись довольно любопытные детали: некоторые из убежденных атеистов, читавшие в нашем детстве и юности монотонные нотации, если и произошли от обезьян, то, наверно, от самых хитрых: отдав дань партийной принципиальности, они затем несли тайком своих детей и внуков для крещения в церковь!
Впрочем, советской власти можно быть благодарным уже за то, что она научила нас действовать и мыслить вопреки своим установкам, выработала умение читать «между строк» и сформировала стойкий иммунитет против активно пропагандируемых ей ценностей.

Даже в полуразрушенном состоянии громада Смоленского собора воспринималась в панораме города как молчаливый вызов окружавшей его действительности, как олицетворение истины, рядом с которой мельтешение и суета повседневности предстает во всем своем несовершенстве. Невзгоды, катаклизмы, революции и реформы – все он пережил. Уже самим фактом своего существования он раздражал кожано-наганных, френчевых, косовороточных и пиджачных активистов. Да что там активисты! Он был построен, в нем проходили службы, когда еще и в помине не было такого монстра, как США!...

Не знаю, из каких глубин сознания извлекались подобные размышления, не могу логически объяснить постоянное влечение, скорее даже – потребность – приходить вновь и вновь к этому сооружению и созерцать его в ту, уже агонизирующую, но все же еще атеистическую эпоху. Знаю только, что из спонтанного и абстрактного желания узнать о Смоленском соборе как можно больше, сформировался вполне профессиональный интерес с последующими поисками архивных и библиографических материалов. Именно тогда пришло первое ощущение неслучайной плодотворности этих поисков и первое осознание первостепенности воли Божьей.

Ничто не радует так, как осознание мысли, что вернулись времена Веры. Что люди приходят в храм, и что для наших детей он не станет воспоминанием о загадочных руинах.

Сейчас собор - второй по значимости в числе белгородских храмов. Его приход – жители центра города, в его стенах работает воскресная школа. Храм действует и бесспорно, является городской «жемчужиной», поражающей нас своим спокойным, уверенным величием.

Баранов М.Б. (кандидат искусствоведения)